Make your own free website on Tripod.com

В. А. Ратнер

Алексей Андреевич Ляпунов

Мы будем очерчивать контуры наук.

А. А. Ляпунов, из выступлений

Входит Ляпунов.

Ремарка из русской истории

Впервые я услышал об А. А. Ляпунове в начале 1961 г. от Ю. Я. Керкиса. Я только что поступил на работу в Институт цитологии и генетики СО АН СССР в Академгородке. В зимние каникулы М. Е. Лобашов организовал в Ленинграде первую легальную Конференцию по экспериментальной генетике, и все, кто мог, кинулись туда «на огонек». Наш директор Д. К. Беляев решил вывезти туда своих генетиков, включая молодежь. Я тоже ехал в поезде «Сибиряк» Новосибирск — Москва вместе со всеми. Мы пили румынское вино «Фетяска», зубоскалили и болтали всю дорогу, компания была очень хорошая. Поскольку я вез на конференцию свою первую теоретическую работу о корреляциях, то спросил в дороге у Ю. Я. Керкиса, кому ее можно показать. Именно тогда он произнес имя А. А. Ляпунова и дал его московский телефон.

Мы доехали до Москвы и должны были вечером пересесть на ленин­градский поезд. И тут выяснилось, что накануне «злодей советской генети­ки» Т. Д. Лысенко предпринял очередной демарш в ЦК КПСС и убедил от­дел науки, что генетики опять собирают свой шабаш. Короче говоря, кон­ференция была отменена накануне открытия. Мы застряли в Москве.

И тогда я решил использовать открывшееся время с толком. Я позвонил А. А. Ляпунову, представился, сослался на Ю. Я. Керкиса и попросил о встрече. Он очень живо откликнулся и предложил приехать к нему домой на Шаболовку. Тогда Алексею Андреевичу было около 50 лет. Это был до­вольно высокий худощавый мужчина, немного сутуловатый, с бледным вдохновенным лицом, слегка всклокоченный, с длинной черной бородой. Он ходил по комнате широким шагом, оживленно разговаривал на ходу, поглаживал бороду и излучал энтузиазм. Содержание моей работы он вос­принял сразу и стал давать всевозможные советы. Один из советов был очень конструктивным: пойти к И. И. Шмальгаузену, который может пред­ставить работу в ДАН СССР.

Так я и сделал. Иван Иванович Шмальгаузен сидел в маленькой комнат­ке в Институте морфологии животных АН СССР на Большой Калужской, 33. Будучи отставлен от всех должностей после августовской сессии ВАСХНИЛ 1948 г., Иван Иванович работал вдвоем с лаборанткой. Только потом, прочитав стенограмму позорной сессии ВАСХНИЛ, я понял, что этот тихий интеллигентный старик — мужественный борец, один из немно­гих, кто не поступился совестью и не покаялся во грехах после жесточай­шего давления лысенкоистов. В середине 50‑х годов он неожиданно столк­нулся с новой наукой — кибернетикой и, будучи чистым зоологом-натура­листом, предпринял попытку переосмыслить генетико-эволюционную на­уку с позиций кибернетики. В результате возникла серия статей, а затем и книга «Кибернетические вопросы биологии».

И. И. Шмальгаузен поддержал нашу первую статью, представил ее в ДАН, где она и вышла в 1961 г., хотя теперь я могу сказать, что работа име­ла ряд недостатков, на которые чуть позже нам указал Н. В. Тимофеев-Ре­совский.

В том же году Алексей Андреевич переехал в Академгородок по при­глашению М. А. Лаврентьева и С. Л. Соболева. С этого момента киберне­тическая жизнь в Академгородке существенно оживилась. Ляпунов был из­вестной личностью, и люди слетались к нему, как на огонь и свет.

Прежде всего, по московскому примеру, Алексей Андреевич организо­вал у себя дома семинар по кибернетике. Туда ходили разные люди, от чис­тых математиков до экономистов, биологов и лингвистов. Конечно, было много случайных фигур, завсегдатаев научных «тусовок», но не подлежит сомнению, что вся активная кибернетическая наука в Академгородке про­шла через этот семинар.

До сих пор меня не покидает впечатление, что жизнь в форме постоянно­го семинара была органически присуща Алексею Андреевичу. Именно здесь он раскрывался наилучшим образом. Здесь он «очерчивал» (любимое его выражение) контуры наук. В 60‑е годы он много болел, но семинары не прекращались. Поскольку болезни были множественными, а отдых практи­чески отсутствовал, то врачи пытались ограничить доступ посетителей. На­сколько я знаю, итогом было ухудшение состояния больного. В результате медики отказались от больничного спокойствия, поставив только одно ограничение: начинать не ранее 10 утра и заканчивать не позже 11 вечера, делая перерывы на еду и процедуры. Так оно и шло: непрерывная последо­вательность посетителей и семинаров каждый день с утра и до вечера. В этой текучке состояние больного улучшалось.

Другим традиционным начинанием Алексея Андреевича был курс лек­ций «Кибернетические проблемы биологии» в НГУ для студентов всех кур­сов всех факультетов. Каждый год в сентябре в Большой Химической ауди­тории (теперь им. Мальцева) набивалось море студентов и сочувствующих. Я бывал там 3 или 4 раза. Алексей Андреевич начинал с огромным энтузи­азмом, студенты воспринимали его с восторгом. По мере перехода от об­щих подходов к конкретным наукам аудитория таяла, а через 5–6 недель Алексей Андреевич заболевал и курс прерывался.

Любопытно, что это вовсе не означало провала начинания. В 1996 г., бу­дучи на 2‑м Cибирском Конгрессе по прикладной и индустриальной мате­матике, посвященном памяти А. А. Ляпунова, И. А. Полетаева и А. П. Ер­шова, я подумал, как много замечательных людей прошло через эти семи­нары и лекции, став затем крупными учеными. Импульс интереса к науке, идущий от А. А. Ляпунова, оказался сильнее всех прочих привходящих об­стоятельств. Огромную роль, конечно, играла постоянная готовность Алек­сея Андреевича помочь начинающему. Это ощутили на себе сотни людей.

В то же время его отношения со многими математиками бывали, мягко говоря, натянутыми. По-видимому, они ждали от него доказанных теорем, а не страстной научной проповеди. С другой стороны, их, должно быть, обес­кураживала детская наивность многих поступков Алексея Андреевича, его нравственный максимализм. Как бы то ни было, мы с Аргентой Антонинов­ной Титляновой были участниками почти детективной истории в НГУ, где главным действующим лицом был А. А. Ляпунов.

В 1967–1968 гг. после ряда предложений и обсуждений ректорат НГУ согласился на организацию при кафедре цитологии и генетики факультета естественных наук специализации по математической биологии. Ясно, что идеологом этого предприятия был Алексей Андреевич. Я был биологичес­ким куратором и «мотором». С идеей согласились все ключевые фигуры — Д. К. Беляев, Р. И. Салганик, Д. Г. Кнорре, А. Д. Слоним, ректор С. Т. Беля­ев и др. А. А. Титлянова, будучи заместителем декана ФЕН, «прикрывала операцию» изнутри НГУ.

При первом же разговоре ректор С. Т. Беляев, известный физик-теоре­тик, сказал, что он согласен с предложением, но категорически против того, чтобы специализацию возглавлял А. А. Ляпунов. Ни на какие компромиссы он не согласился. И тогда мы пошли к ближайшему ученику Алексея Анд­реевича — Ю. И. Журавлеву, который уже возглавлял отделение киберне­тики Института математики СО АН СССР, и уговорили его быть зиц-руко­водителем специализации. Он сказал, что поможет Ляпунову, но ни в какие дела вникать не будет, а согласен только подписывать необходимые бума­ги. Так и порешили. Ректор согласился.

Специализация стартовала в 1968 г. Алексей Андреевич взялся за дело со свойственным ему максимализмом. Еще за несколько лет до этого, сразу по приезде в Новосибирск, он основал в НГУ кафедру теоретической киберне­тики. Для матбиологов А. А. Ляпунов разработал грандиозную программу курса дискретной математики, примерно 300–400 часов, на 4 семестра, куда вошли все нетрадиционные для биологов разделы математики, вплоть до теории меры. Этот курс шел дополнительной нагрузкой к полному курсу биологических наук. Так что выдержать это мог только несгибаемый энту­зиаст. Интересно, что матбиологи первых поколений выдержали этот учеб­ный прессинг без потерь живой силы и техники.

Чтение основных разделов Алексей  Андреевич поручил своему ближай­шему ученику и сотруднику по кафедре доценту Н. И. Глебову, который прочел прекрасный, рафинированный цикл математических курсов, насы­щенный многими красивыми, но бесполезными для биологов главами. Во­обще математики тогда стремились рассказать все, что они знают, и пора­зить окружающих красотой своей науки. Надо сказать, что кое в чем им это удалось. Первые матбиологи рассказывали позже, что одно из самых глубо­ких впечатлений на них произвели именно эти практически бесполезные для них главы математики. Они заронили уважение к математике. Этот курс, разумеется в несколько урезанном и модифицированном виде, читает­ся нашим матбиологам до сих пор.

Два года я безвылазно сидел на всех лекционных курсах и практикумах, стараясь отладить программы, обговорить детали, найти заинтересованных преподавателей, обеспечить дипломные работы. Короче говоря — все дыры затыкал собой. Алексей Андреевич так и не узнал, что формально он не яв­ляется руководителем специализации. Но это ничего не изменило. Он был ее душой. А наша с А. А. Титляновой главная установка состояла в том, чтобы успеть выпустить первую группу матбиологов и на деле показать не­обходимость и пользу этого предприятия. «Только бы проскочить» — вот был наш лозунг!

В 1970 г. выпуск состоялся. У меня было 6 дипломников. Сейчас эта цифра приводит меня в ужас, но тогда мы ее осилили. Специализацию окончили 9 студентов, из которых 4 были биофизики из Красноярска. В дальнейшем все они стали кандидатами наук, 5 из них — докторами, а 3 — директорами институтов: Р. Н. Чураев, А. Н. Дегерменджи, Н. А. Абросов. Всего мы подготовили около 100 математических биологов, большинство из которых сейчас успешно работает в Москве, Новосибирске, Краснояр­ске, Иркутске, Владивостоке, странах СНГ, а также в США и Израиле.

Будучи проповедником интеграции наук на базе кибернетики, Алексей Андреевич нередко встречал непонимание с обеих сторон: математики счи­тали, что он больше натуралист, чем математик, биологи — наоборот. В этом судьба тех, кто пытается быть объединяющим началом. Сам Алексей Андреевич говорил, что, вступая в контакт с представителями других наук, он до половины времени тратит на выработку взаимно понятного языка об­щения. Часто на этом дело и обрывалось. Однако там, где этот этап бывал пройден, открывался широкий простор для построения математической теории. Разумеется, если конкретная наука оказывалась зрелой и богатой доброкачественным экспериментальным материалом. Так произошло, на­пример, в математической генетике, о чем речь пойдет дальше.

Пожалуй, наиболее правильную оценку А. А. Ляпунова и его деятельнос­ти я слышал от И. Б. Погожева, бывшего военного, ученика Алексея Андре­евича. Главная сила А. А. как ученого состояла в том, что он видел и ощу­щал науку в целом. Это редкий дар. Он видел внутреннюю связь, общность методов, фундаментальность проблем, ближайшую и отдаленную перспек­тивы. От него требовали доказывать теоремы, а он видел науку в целом! Яс­но, что требовать от него надо было то, в чем он был сильней других, тогда это было бы продуктивно.

Продуктивность теоретической концепции измеряется калибром и раз­нообразием принципиальных задач, которые можно сформулировать на ее основе. В этом смысле кибернетический подход в биологии, и особенно в генетике, оказался чрезвычайно плодотворным. Алексей Андреевич очень рано это понял. В конце 50‑х годов вместе с А. Г. Маленковым он попытал­ся формализовать классическую генетику. Вместе с С. В. Яблонским он развил представление об управляющих системах, в том числе — в живой природе. Для меня этот подход был толчком для разработки концепции Мо­лекулярно-генетических систем управления (МГСУ). С тех пор я занимаюсь этим свыше 30 лет, причем чем дальше, тем больше понимаю, что выбор направления был сделан верно.

В 1965 г. А. А. Ляпунов горячо поддержал мою первую диссертацию «Генетические управляющие системы». Я долго сомневался, годится ли та­кая тема, особенно в условиях еще не исчезнувшего лысенкоизма. Алексей Андреевич не задумываясь сказал: «Годится, это будет темой и вашей док­торской!» И оказался прав.

Написав рукопись, я долго пытался поговорить с Алексеем Андреевичем. Однако он то болел, то был занят, то не мог прочесть рукопись из-за болез­ни глаз. Разговор о диссертации состоялся в совершенно неожиданном и неподходящем месте. Летом 1965 г. мы поехали на первую подмосковную школу Н. В. Тимофеева-Ресовского и Л. А. Блюменфельда на Можайское море. Жили в павильонах и палатках летней базы МК ВЛКСМ. Собрался весь цвет теоретической биологии, генетики, биофизики. Из наших были А. А. Ляпунов, И. А. Полетаев, Ю. Я. Керкис, Р. Л. Берг и др. Неожиданно Алексей Андреевич заболел. Он лежал в палатке и не ходил на заседания. В тот день я дежурил по кухне и зашел к нему — проведать и сказать два сло­ва о работе. Неожиданно он предложил: «А вы прочтите мне свою работу вслух». В результате, убежав с кухни, я с выражением прочел ему основную часть рукописи, попутно отвечая на вопросы и комментарии. В конце он сказал: «Я буду вашим оппонентом, а работу надо опубликовать как книгу в серии „Кибернетика в монографиях“». Эту серию редактировал сам Алек­сей Андреевич.

Защита состоялась в конце 1965 г., оппонентами были А. А. Ляпунов и А. А. Нейфах, а внешний отзыв прислал Н. В. Тимофеев-Ресовский. Я гор­жусь этими именами, а также тем, что моя первая книга «Генетические управляющие системы» вышла в 1966 г. в той же серии «Кибернетика в мо­нографиях», где перед этим Алексей Андреевич опубликовал книгу И. И. Шмальгаузена «Кибернетические вопросы биологии».

Это были первые защиты диссертаций по генетике после всеобщего лы­сенковского зажима. Мы испытывали огромный энтузиазм. Банкеты еще не были запрещены. И мы, четыре диссертанта, банкетировали в холле нашего института в присутствии дирекции и оппонентов. На банкете Алексей Анд­реевич сказал: «Какая хорошая у вас обстановка, дружная. В нашем инсти­туте это невозможно». Действительно, тогда все мы любили друг друга и испытывали большую радость освобождения. Однако он, конечно, уже чув­ствовал некий барьер непонимания со стороны многих коллег-математиков. В итоге через несколько лет он ушел в Институт гидродинамики к М. А. Лаврентьеву и там, под его крылом, работал до конца дней.

После 1970 г. положение нашей группы матбиологов в институте и спе­циализации в НГУ укрепилось, студенты стали аспирантами, появилось много научных результатов. Мы издали ряд сборников и книг. Концепция МГСУ наполнялась конкретным содержанием и успешно развивалась. Пер­вый итог я подвел в докторской диссертации «Молекулярно-генетические системы управления» (1974) и одноименной книге (1975), переведенной чуть позже на немецкий (1977). Предполагалось, что Алексей Андреевич снова будет оппонентом, но в 1973 г. его не стало.

В 1993 г. в книге «Концепция Молекулярно-генетических систем управ­ления» (Новосибирск, издательство НГУ) я снова подвел итог развития идеологии МГСУ уже за 30 лет и убедился, что поработали мы не зря. Мало того, многие мои ближайшие ученики и сотрудники после двух десятилетий напряженной конкретной работы в последние годы вдруг ощутили потреб­ность и интерес вернуться к корням, к истокам теории МГСУ, генетическо­го языка, молекулярной эволюции, восходящим к идеям Дж. фон Неймана, А. А. Ляпунова, И. А. Полетаева, М. Эйгена и др. Этот симптом говорит, что ниточка преемственности не прерывается.

Насколько я могу судить, по научной школе, воспитанию и знанию ино­странного языка А. А. Ляпунов тяготел к французскому. Он говорил «ком­пл`ексный», а не «к`омплексный», читал и цитировал французских авторов, был членом французского клуба в Доме ученых, принимал самое непосред­ственное участие в послелагерной судьбе французской пианистки Веры Ло­тар-Шевченко, получал красочные журналы из Посольства Франции в Мос­кве и т. д. Это наложило определенный отпечаток на его научные симпатии. Не зная английского, он с большим скепсисом относился к англо-американ­ской школе математической генетики (Р. Фишер, Дж. Холдэйн, С. Райт и др.), но весьма одобрял труды француза Малеко, который независимо сде­лал почти то же самое, что и англосаксы. Будучи активным сторонником и пропагандистом стохастической теории эволюции, он почти отрицал ре­зультаты ее детерминистической ветви.

Но особую привязанность у него вызывали гении русской науки. Он очень высоко ценил А. Н. Колмогорова, И. И. Шмальгаузена, Н. В. Тимофе­ева-Ресовского, В. И. Вернадского, Н. И. Вавилова, С. С. Четверикова, М. А. Лаврентьева, С. Л. Соболева и др. Конечно, он не был сторонним на­блюдателем, он сам был частью русской науки, ее светлым, бескорыстным и беспокойным началом.

А. А. Ляпунов очень не любил нечистоплотность в науке. Многие люди пользовались его доброжелательностью и открытостью для решения своих частных проблем, а потом оставляли его под благовидным предлогом. Алексей Андреевич не боролся с ними, он переставал с ними знаться, вы­черкивал их из своей жизни и твердо этому следовал. Особенное отторже­ние вызывали у него лысенкоизм и его деятели. Еще в молодости, перед войной, он познакомился со многими генетиками (среди них — с Ю. Я. Керкисом), участвовал в семинарах с ними, и даже в статистической про­верке законов Менделя. Лысенкоизм он воспринимал как мракобесие, а его адептов — примерно как монстров из «Капричос» Ф. Гойи.

В конце 50‑х годов генетические работы практически негде было печа­тать. Общие биологические журналы их не брали, специализированных журналов не было. Единственным академиком, который мог представить генетическую работу в ДАН был И. И. Шмальгаузен. Однако и его пред­ставления тщательно контролировались и перерецензировались. Неудиви­тельно, что А. А. Ляпунов направил меня именно к И. И. Шмальгаузену. Сам же Алексей Андреевич открыл для генетиков выпуски своего сборника «Проблемы кибернетики», которые редактировал. Мне удалось опублико­вать там несколько первых теоретических работ. Эта возможность по тем временам была просто неоценимой.

Еще одно воспоминание связано с 1961 г. Осенью Ф. Крик и сотр. опуб­ликовали в журнале “Nature” свою классическую статью по генетическому коду. Нативный журнал тогда был почти недоступен, а репродуцировался он с большим опозданием. Поскольку проблема генетического кода будо­ражила тогда все умы, Алексей Андреевич предпринял обходной маневр. Кто-то из знакомых математиков прислал ему фотокопию статьи из Берли­на, а дальше она пошла по рукам и по семинарам. Все мы изучали эту рабо­ту Крика по ляпуновской фотокопии. До сих пор я рассказываю об этой ра­боте студентам и не устаю восхищаться ее красотой.

В сентябре 1972 г. был 60‑летний юбилей Алексея Андреевича. Мы под­готовили ему поздравительный адрес в виде стихотворной истории сотво­рения основ кибернетики, сопровождаемой картинками, стилизованными под Жана Эффеля...

Умер Алексей Андреевич летом 1973 г. в Москве. Он поехал на какую-то академическую конференцию, участвовал в ней, волновался, был недоволен ходом дискуссий. А вечером в доме своей матери упал в прихожей и умер, не приходя в сознание. Похоронен он на Введенском кладбище в Москве. Мы с Ю. М. Свирежевым были на похоронах и несли крышку от его гроба. Настроение было ужасное.

После смерти Алексея Андреевича его научную библиотеку закупил наш ВЦ СО АН, организовав у себя Ляпуновскую мемориальную библиотеку. По-моему, она существует до сих пор. Была создана комиссия по научному наследию А. А. Ляпунова, я входил в ее биологическую секцию. При разбо­ре архива обнаружилось своеобразие внутренней лаборатории Алексея Ан­дреевича. У него почти не было законченных рукописей статей и лекций на бумаге, в лучшем случае — краткие тезисы. То, что можно считать текстом, возникало как целенаправленная импровизация в ходе выступления, лекции или доклада. Иначе говоря, все опубликованные работы А. А. Ляпунова (кроме, вероятно, чисто математических) — это результат записи его уст­ных выступлений кем-нибудь из сотрудников или студентов, обработанные затем автором.

Как-то в одном из разговоров Алексей Андреевич сказал: «Сейчас, в зре­лом возрасте, я в основном пытаюсь реализовать идеи своей молодости». Действительно, в раннем возрасте часто возникают как будто бы простые вопросы, отвечать на которые приходится всю жизнь. Я помню наивный во­прос, с которого началась моя биологическая биография и с которым я ко­гда-то пришел к Д. К. Беляеву: «Какая сила заставляет жизнь столь неудер­жимо стремиться вверх, к совершенству, преодолевая все преграды? Что это за внутренний стимул?» И сейчас я не могу ответить на этот вопрос од­ной фразой. Не исключено, что он просто не имеет ответа. Однако я уже понимаю, что такое Молекулярно-генетические системы управления, как в общих чертах идет их эволюция, в чем принципиальные «хитрости» их ор­ганизации; я уверен, что для понимания «чуда» жизни нет надобности в изо­бретении бога.

Да, Алексей Андреевич в ранней молодости задал себе великие вопросы. В его московской квартире висел его портрет кисти друга семьи художника Грабаря: розовощекий, взлохмаченный юноша, фактически — эскиз буду­щего Ляпунова. Он вырос в научной и очень интеллигентной среде, и через все сложности предвоенного вхождения в науку, через войну, через отчаян­ную битву за возрождение кибернетики (и генетики тоже) сумел-таки реа­лизовать мечту своей молодости — заложить камень в здание всеобщей науки об управлении, единой науки о природе.

Итак, как сказал в одном стихотворении сибирский поэт Леонид Марты­нов (цитирую по памяти):

 

«Написана книга,

И больше ни слова

Ты к ней не добавишь,

Ты к ней не припишешь.

Ни слова —

Ни доброго,

И ни злого...

 

Но новое солнце

Встает на Востоке,

На Западе

Новое солнце садится,

И просятся в книгу

Все новые строки,

Все новые строки

И новые лица...»

 

Жизнь продолжается. Свеча не угасла.

© В. А. Ратнер, 1998.